Я, Вержболович Анна Владимировна, хочу рассказать о своем отце, Шор Владимире Львовиче.

Мой отец – Шор Владимир Львович родился в Москве 29 апреля 1929 года по адресу: ул.Воронцово Поле, д.З кв.38 . Умер в 1992 году в г. Среднеуральске Свердловской области. Его мама – Барышник Мася Ароновна,  родилась 3 июля 1904 года в Бессарабии, ст. Унгены. Умерла в 1972 году в г. Среднеуральске Свердловской области. Его отец – Шор Лейба Менделевич, родился в Аккермане в 1902 году, тоже Бессарабия.
Родители моего отца встретились в Париже, куда прибыли на учебу, каждый еще по отдельности. Объясняли нам потом, что в те времена легче было выехать в Париж, чем в Россию. Где учились – не знаю. Из интересного во Франции – были на встрече с Маяковским, а на одном из вечеров российской эмиграции к бабушке подошел Симон Петлюра и спросил: «Что Вы на меня так смотрите, я что, не человек?». Из Франции были высланы в 24 часа в 1928-1929 году как персоны «нон грата» за участие в демонстрации в поддержку Сакко и Ванцетти. Так что слово «нон грата» я знаю с детства, оно мне казалось таким красивым.
Поселили их в Доме политэмигрантов на Воронцовом Поле д.З, кв .38. Этот дом снимали в фильме «Формула любви». Во дворе до сих пор скульптура дамы, жильцы называли ее «Наша дама».  Я была  около этого дома  в 1997, в то время в нем находилась воинская часть. Это единственный раз, когда мы смогли зайти хотя бы в двери этого дома. Солдатики набрали мне земли на могилу отцу. И Даму они также называли «Наша дама». Отец неоднократно в советские времена пытался подойти к этому дому поближе, но окна были плотно завешаны, на вопросы никто не отвечал. В перестройку вроде появилась какая-то информация, что в этом доме встречались КПСС с подпольными компартиями других стран. На сайте «Мемориала» по этому адресу в "Расстрельных списках" значится 56 фамилий.  Мы с мамой  всех убиенных из списка дома по адресу Воронцово поле, дом 3 помянули пофамильно. Это заняло несколько часов, читали вслух эти списки. Отец помнил из соседей сына китайского писателя мальчика Эмми Сяо – Колю, он к нему ходил на день рождения. А этот Коля в перестройку приезжал в Москву. Коридор был длинный, и каждую ночь ждали, возле чьих дверей остановятся шаги. А один югослав смекнул, что надо просто не ночевать дома. В 1929 году у них родился мой отец. Про арест моего деда есть краткая информация в «Расстрельных списках». Бабушка и дед продолжили образование в Московском энергетическом институте, но на момент ареста в 1937 году дед уже работал на ТЭЦ.  Бабушка доучивалась и получила направление в Ярославль. Вручал диплом ей Каганович, и она очень боялась, что он ей не даст диплом как жене врага народа. Отец рассказывал, что он ходил в детский сад, где заведующей была жена Орджоникидзе – якутка, Орджоникидзе привез ее из ссылки. Сад был экспериментальный, и зимой их заворачивали в одеяла и они спали на веранде. Отец помнил, как он из-за забора садика смотрел на своих родителей, они шли забирать его, и думал, как им интересно друг с другом, так они увлеченно разговаривали.
Как забирали деда? Он ушел на работу 20 декабря 1937 года и не вернулся. Осужден 16 июня 1938 года за шпионаж в пользу французской разведки, в этот же день расстрелян. Захоронен в Коммунарке.  Бабушке предлагали отречься от него, но она отказалась  и сказала, что знает его как настоящего коммуниста. Уехать в Ярославль не удалось, т.к. бабушку забрали из дома в 1938 году. Она попала в Темлаг, Потьму. Там уголовники сидели вместе с политическими. Бабушка быстро дала уголовникам отпор.
И вот тут наступает репрессированное детство моего отца. Он пришел из школы, а дверь опечатана. Ходил неприкаянным по двору, потом приехала машина и забрала его в Даниловский детприемник. Вместе с ним забрали сына корреспондента «Юманите» Жака Николя – Пьера. Мальчик был на костылях, но в детдоме как-то обходился без них. Мы знали Пьера Николя уже взрослым, в Свердловске. Видимо, еще девочка Алинка была из того же двора, отец упоминал ее в письмах из детдома как московскую знакомую.
Попали отец и Пьер в Одесскую область, Кривозерский район, с. Березки, детдом им. 20-летия РКК. Там были только дети врагов народа. Отец выучился украинскому языку и потом пел нам украинские песни. У нас сохранилась переписка моего детдомовского отца и сидящей бабушки, она из брезентовых кусочков сшила мешочек и хранила письма своего сыночка. Ну а ребенок, конечно, письма не сохранил. С началом войны детдом эвакуировали, дети шли пешком, и на них было клеймо детей врагов народа. Помогали не все, даже доили коров на землю, но детям молока не давали.  Были и добрые люди, но я из рассказов отца запомнила это. Попадали под бомбежку, и до Волгограда дошли не все. А от Волгограда посадили на поезд и поехали на Урал. В 1967 г. отец проделал этот путь на поезде, по местам своей памяти , но был ли он на месте этого детдома - я не запомнила. Попал мой отец под Свердловск, пос. СУГРЭС (Примечание – система Свердловэнерго), на завод СУЗКВОТ, и стал «фабзайцем». К этому времени он уже акклиматизировался, если можно так сказать, а в детском доме прятался по углам  и плакал. Кормили их в детдоме по- всякому, но уже в войну икры много привезли, и в обед они стонали «Опять икра!». Кашу и жидкий суп он потом всю жизнь не ел. Отец стал таким пареньком, что даже одно время перестал писать матери, она его искала. Ее отпустили из Темлага 10 августа 1946 года, после чего она поехала к сыну на Урал. У нас сохранилась справка об освобождении. Там отец в 1954 году женился на моей маме, у меня еще и брат был. Годы, проведенные с интеллигентными, образованными и любящими родителями не прошли для отца бесследно. Он был такой же интеллигентный и любящий отец и муж,  как и его родители.  Деда расстреляли в 1938 году, но бабушка еще долго не знала, что с ним  и  где сейчас Лева?  Бабушка  переписывалась с подругой в войну, и они думали, что все евреев истребили, буквально всех, и остались только они. А дальше: справка о реабилитации в 1957, а с началом перестройки я написала Диме Юрасову, пришел ответ из «Мемориала», я сделала запрос в  Главную военную прокуратуру, и пришел ответ, что дед был расстрелян. Я позвонила папе, зачитала письмо. Он долго молчал, потом переспросил «Так и написано – расстрелян?».