Очерк 10. Аварийность на Сталинской ТЭЦ во время войны

Известно, где тонко, там и рвется. Военное время. Тягостна картина тех дней была бы поэтому неполной, если не сказать еще об одной ее мрачной грани — высокой аварийности. Подавляющее большинство аварий ТЭЦ-11 и браков приходилось на котельный цех. В те годы аварией квалифицировалось любое снижение электрической нагрузки продолжительностью более 16 ч, а снижение нагрузки до 16 ч – брак в работе. Так, в 1942 году из 38 аварий на станции – 32 в котельном цехе, а из 88 браков – 52. В расчете на год только по этой причине было недовыработано 4,27% электроэнергии.

Более чем суточный останов котла для ликвидации «козла» тоже квалифицировался как авария. Как, впрочем, и сброс нагрузки при случавшемся массовом выходе из строя пылепитателей по причине попадания в бункера пыли неотобранной на топливоподаче древесины.

В обстановке существовавшего тогда острейшего дефицита в энергии преодоление каждой аварийной ситуации всегда пытались обеспечить быстро. Этим занимался ремонтный персонал.

Вот, к примеру, как приходилось действовать при разрыве кипятильной трубы.

Обычно при возникновении аварийной ситуации дежурный инженер электростанции старался предупредить о случившемся диспетчерскую службу Мосэнерго, чтобы она перегруппировала свои возможности. При разрыве трубы такое полностью исключалось. Вода, находившаяся в котле под давлением 3,2 — 3,3 МПа (32 — 33 атм), мгновенно выбрасывалась в топку. Котел гас. Диспетчеру сообщали уже после свершившегося.

К работам приступали незамедлительно. Прежде всего надо бы­ло обнаружить поврежденную трубу. Погасшую топку через лючковые затворы освещали мощными электролампами. Места, куда не достигал их свет, осматривались с помощью факелов. Саму трубу, естественно, не меняли. Это потребовало бы колос­сального времени, да и труб в наличии не было. Ее с помощью заглушек просто отключали от барабана и коллекторов. Но место разрыва обязательно требовалось вырезать. Иначе не установишь причину аварии: то ли она произошла из-за упуска уровня воды ниже допустимого, то ли в результате отложения на ее внутренней стенке накипи, то ли из-за нарушения циркуляции, а может, и от усталости самого металла.

И вот люди — газорезчик и мастер по котлам, облаченные так же, как и при ликвидации «козла», лезли в пекло, таща за собой 12-вольтовую «переноску» и резак со шлангами.

При нормальных условиях на вырезку куска трубы требовалось всего несколько минут. Теперь же эти минуты казались вечностью.

Чтобы добраться к поврежденной трубе, нередко приходилось делать проран в кладке. Подтаскивали воздуходувку. Наводили леса. И пока люди находились в газоходе едва угадываемые снаружи по крохотному огоньку «пе­реноски» да сполохам резака и каскаду трассирующими пулями разлетающихся искр, воздуходувка кубометр за кубометром за­талкивала через проран внутрь его наружный воздух. И хотя он был тоже не очень свеж и прохладен и слабо противостоял току топочной среды, иного было просто не дано. Если разрыв находил­ся посередине газохода (а его ширина составляла 10— 12 м), то старания воздуходувки оказывали на людей скорее моральное, чем физическое воздействие. Поэтому вырезать место разрыва за один прием удавалось не всегда. Вылезали пахнущие паленым и кисловато-удушливым запахом топки, смахивали каску, с трудом стягивали противогаз, жадно, словно рыбы на берегу, глотали и глотали воздух... От корней волос по впалым щекам, с носа, подбородка едва ли не журчащими струйками тек обильный пот. Рука непроизвольно тянулась к воде. Передохнув, раздышавшись, чуть остынув, люди углублялись в раскаленный омут на второй заход.

Помимо высокой влажности, зольности и солидного содержания серы подмосковный уголь отличается от тощего еще одним незау­рядным качеством — выходом при его нагревании большого коли­чества летучих горючих газов. Вообще-то это неплохо, такой уголь легче сжигать. Плохо другое. Он всегда таил в себе опасность взрыва.

И где-то в конце 1942 года такой взрыв произошел в одной из сушильно-мельничной системы (СМС) первого котла.

При монтаже CMC в разных ее точках — на циклонах, сепараторе, горизонтальных участках крутых изгибов трубопроводов — делались специальные взрывные клапаны. Они представляли собой патрубки-отростки, отверстия которых перекрывались кровельным железом с обязательным швом посередине. В случае взрыва такой клапан легко раскрывался, предохраняя тем самым от разрушений остальные составляющие CMC. Возвращение ее в нормальную эксплуатацию после взрыва тоже поэтому не требовало особых усилий смени разорвавшиеся клапаны и вновь запускай.

Взрыв прогремел не в первые дни перехода цеха на подмосковный уголь, а по прошествии нескольких месяцев, когда люди привыкли к новым условиям работы и когда, казалось, худшее трудно было представить.

К тому времени воздушные тревоги и бомбежки столицы бы далеко позади, но первая мысль, которая посетила каждого когда прогремел взрыв: вражеская бомба угодила-таки прямо электростанцию. Из разорвавшихся клапанов в один момент вымахнули тонны и тонны угольной пыли. Все сразу погрузилось в абсолютную темноту. Не стало видно ни расположенных у горелок «глазков кочегара», ни приборов, ни осветительных ламп — ничего… В цех опрометью бежал бывший тогда главным инженер Николай Алексеевич Андреев. Болезненно полноватый, слегка сулый, повстречав первого вышедшего из цеха, покрытого слоем пыли, тревожно спросил: «Все живы? Жертв нет?» Разумеется, не обошлось без сброса электрической нагрузки.

Аварии и браки в работе случались и в других цехах, но они проходили не так зримо для постороннего взгляда, не так трагично.



Назад к списку очерков